И как смотрели на пламя те, кто потом отомстил

В год 85-летия начала Великой Отечественной войны мы продолжаем вспоминать цену Победы. Следующая история посвящена гибели еще одной деревни на территории Кингисеппского района – Выползово. Это рассказ очевидца, местного жителя, на глазах которого захватчики спалили его родной дом. На страницах нашей газеты снова звучит голос земляка, дедушки писателя и краеведа Александра Дмитриева Василия Григорьевича.

К слову, Александр Валентинович самостоятельно составил карту исчезнувших с лица земли деревень района во время войны. Об этом мы обязательно расскажем подробнее в следующих выпусках.

Последние часы

«Наступила последняя выползовская ночь. Мне не спалось. Ведь это только немцы детей бьют, дома жгут, чтобы детям жить негде, чтобы погибли они. Я думаю, что наши, когда доберутся до Германии, таких пакостей не станут делать. Вспоминая прошлую жизнь с умилением и ласковыми словами, браня мысленно немцев, болея душою за завтрашний день, жалея родные гнезда, свитые за десятилетия тяжелого труда и забот, я без сна провел всю ночь. Уверен, что мало кто этой ночью спал.

Едва рассвело, поднялись немцы и пленные, забрякали ведрами у колодцев. Начинался “последний день Помпеи”. Лошадные запрягали телеги (снега все еще не было), безлошадные взяли ручные тележки, увязывали вещи. Немцы не сделали распоряжения о выезде, но каждый понимал, что участь Городни и Лопца — наша участь. Затем и приехало сюда это раскрашенное зверье. Коричнево-зеленые двуногие в своих маскировочных костюмах уже носились из дома в дом, забирая в путь-дорогу кудахтающих кур, которых тут же обезглавливали и прятали в свои сумки.

Моя тележка была готова. На ней лежало два пуда муки, печеный хлеб, два кило масла, соль, ложки, котелки, пальто и подушка с одеялами. Я попробовал двинуть нагруженный экипаж. Было трудновато, но сносно. Оставалось немногое, но самое главное: обойти в последний раз все то, с чем была связана моя полувековая жизнь, посмотреть, унести с собою дорогие образы. Обход начал со двора.

Покинутое гнездо

Вот тут лежит сено, которое мы так торопились убрать, спасая от приближающегося дождя. Над ним крыша, ее мы крыли вместе с покойным братом в первый год после Гражданской войны. Промелькнул образ брата, уступая место покойному отцу, часто работавшему вот у этого деревянного столба. Мне казалось, что он незримо присутствует здесь при моем последнем обходе. Выходит мать, тоже давно умершая, и выбирает прутик, которым погонит ленивых, заспавшихся коров. Кудахтают озабоченные куры, и матери досадно, что они несутся под полом, куда никак не добраться. Стоит раннее летнее утро. Я отбиваю косу и ухожу косить. В восемь часов утра, когда уже солнце сильно припекает, ко мне на покос идут дочка и сын, держась за руки, и зовут:

— Папа, иди пить кофе.

Я оставляю двор и поднимаюсь на мезонин. Здесь стоят две кровати. На одной из них старший сын отдыхал после обеда, доказывая, что с медицинской точки зрения полежать с книжкой необходимо для хорошего пищеварения. На этом старом столе когда-то стоял граммофон, напевавший “Песню варяжского гостя”.

Висят сухие пчелиные соты в рамках. Веселое было время, когда выкачивали мед! Жена не успевала угощать маленьких гостей, стаями приходивших получить по кусочку меду. Книжные полки с тысячью книг. Их я заботливо собирал всю жизнь, тратя последние копейки. Смотрю из окна. Старая высокая липа со скворечником раскинула над домом свои широкие сучья, защищая его от непогоды. Но беспомощна она сейчас перед немецкими факельщиками. Выхожу под крышу. Над головою пустое ласточкино гнездо. Полгода назад здесь велись веселейшие разговоры пернатой пары над желторотыми птенцами.

Я становлюсь на колено и плачу слезами жалости (ведь никто этого не видит!) об ушедшей жизни, такой милой, невообразимой, неповторимой. Потом иду на пасеку, поросшую вишнями и кустами крыжовника. Маленький пчельник, остатки разграбленного улья. Около него валяются жалко свернувшиеся от холодной смерти трупики пчел. Поднимаюсь под крышу пчельника. Здесь летом бывает так уютно. Сюда старший сын собирал детвору для шалостей. Вон еще и сейчас над его постелью торчат засохшие ветки ольхи и кусок бересты. В пчельнике вкусно пахнет воском. Смотрю из пчельника на большой старый дом. Мне кажется, он полон укоризны: и выцветшие глаза окон, и скорбно наклоненная крыша, и разваливающаяся стена хлева.

Ему-то, дому, зачем превращаться в ничто? Он-то чем виноват? Перед кем виноват? Но бесплодны все воспоминания! Ни к чему не приведут бесполезные вопросы! Никого не разжалобит грустный вид старого дома, приютившего под своей старой кровлей три поколения людей! Он будет сожжен! Как и Выползово!

Лица без слез

Между тем по широкой деревенской улице забегали перекликающиеся деловитые коричнево-зеленые фрицы. Они парами подходили к домам, входили в дома и командовали, махая на дорогу рукою:

—          Марш! Аллес марш! Айн момент! Капут!

Люди выходили с узлами, впрягались в ручные тележки, со скрипом выезжали на дорогу телеги, мычали коровы, овцы. Похоже было на оживленный базар. Все живое потянулось к центру деревни, выжженному еще во время боев 1941 года. Выползовские, городенские, лопецкие, токарские смешались, говорили об укладке вещей. Но странно: ни у кого я не видел слез! Как будто происходило самое обыкновенное дело. Спокойствие было на всех лицах. Лишь изредка в глазах мужчин можно было заметить недобрый огонек при виде развязного немца.

Не забыть и не простить

По толпе прошел переводчик и объявил, что стариков и женщин с маленькими  детьми повезут в машинах, прочие пойдут пешком под конвоем отряда. Начался последний акт драмы. Всех пленников согнали в плотную кучу и оцепили солдатами.

— Смотрите! Смотрите! Горит гумно Павла Григорьевича! — испуганно сказал и в толпе. Павел Григорьевич тоже посмотрел и сказал:

— Жаль новую ригу! Только весной отстроили с Василием Григорьевичем.

— Ай! — взвизгнула тетка Варя. — Мой дом! Василий Григорьевич! У тебя со двора подпалили!

Я посмотрел на свой дом. Из окна над сеновалом хлестало длинное дымное пламя. Потом как-то вдруг из-под крыши дома повалил густой белый дым, напоминая завитой парик: ряды лучины правильными рядами пропускали завитки-кудряшки. Через несколько минут разом вспыхнула крыша, и дом превратился в сплошной костер.

— Ты бы не смотрел, Василий Григорьевич, — посоветовал Павел Григорьевич. — Не скоро забудешь!

—          Я и не хочу этого забыть, — ответил я. — ЗАБЫТЬ ЭТО БЕЗОБРАЗИЕ МОГУТ ТОЛЬКО ТЕ, КТО ПРОЩАЕТ ОБИДЫ ВРАГАМ.

Через полчаса ВЫПОЛЗОВО ТРЕЩАЛО, КОРЧИЛОСЬ, ДЫМИЛО, МЕШАЛО ДЫШАТЬ; СПЛОШНОЕ МОРЕ ОГНЯ, РЕВУЩЕГО, ПОЖИРАЮЩЕГО БЕЗ ОСТАТКА КРЕСТЬЯНСКОЕ ДОБРО.

— Аллескриг! — глядя на пламя, сказал серьезный немец. Когда уже больше нечего было поджигать, отряд с офицером во главе тронулся из деревни. Офицеры ехали на лошадях. За ними потянулся под охраной полон русский, как встарь. ТАК УВОДИЛИ НАШИХ ДАЛЕКИХ ПРЕДКОВ ПОЛОВЦЫ И ТАТАРЫ, ТУРКИ И ПОЛЯКИ. Какой еще народ, кроме многострадального народа русского, подвергался такому неслыханному позору, унижению, разграблению!? НО НАРОД ВСТАВАЛ С КОЛЕН И ШЁЛ ДАЛЬШЕ, ЗАКАЛЯЯСЬ И НЕ ЛОМАЯСЬ ОТ БЕД.

История Выползово закончилась огнем пожара и была похоронена под грудами пепла. Вместе с Выползово сгорели мои иллюзии о безгрешной жизни в природе, о безобидном труде, дающем “хлеб наш насущный” и то тихое удовлетворение, какого никогда не испытываешь в сутолоке городской жизни.

За деревней у “головной сосны”, напротив погоста, отряд остановился. Женщины крестились на могилы дорогих людей и предков. Некоторые отковыривали кусочки мерзлой земли с родного поля и завертывали их в тряпочки, по старому обычаю. РОДНАЯ ЗЕМЛЯ СИЛЬНА. ДАЖЕ НА ЧУЖОЙ СТОРОНЕ НЕЛЬЗЯ ТЕРЯТЬ СВЯЗИ С НЕЮ. Сила в ней, в земле, заключается особая. Она всегда напомнит о родине и даст особую силу в несчастье».