Этот отрывок уникального дневника деда жителя Кингисеппа Александра Дмитриева – Василия Григорьевича - посвящен знаменитой Дороге жизни, которая спасла тысячи людей. Он там был и успел рассказать об этом нам!

Задача поставлена Смольным

               Эвакуация населения  Ленинграда широко развернулась лишь с декабря 1941 года, когда начала действовать вторая ледовая трасса через Ладожское озеро к станции Войбокала. (Первая трасса тянулась от Ленинграда на станцию Заборье через ст. Ладожское озеро – Сясь, и была длинною в 380 км, вторая же только 140 км.)

               Для обслуживания эвакуированных ленинградцев в Жихарево был организован  эвакопункт. На этот эвакопункт требовались кадры работников: заведующих, диспетчеров, счетоводов и других категорий.

               Ленгорисполком предложил Роно выделить нескольких учителей для отправки в Жихарево на работу по обслуживанию эвакопункта. В число кандидатов от Роно вошли учительница географии Антонина Николаевна Еремеева и я. Оба мы уже в третий раз волею рока в эту войну сталкиваемся на работах военного характера. Нас «обязали явкой» в Смольный к 10 часам утра, 9 февраля.

               Антонина Николаевна состоит в моей школьной пожарной команде. Она исправно выходит на крышу школы во время бесчисленных воздушных тревог, считает себя бесстрашной, так же голодает и пухнет, как я, как все. Она ревниво бережет здание школы, исправляет повреждения, причиненные налетами воздушных пиратов, нежно заботится о голодающих отце с матерью и не прочь уехать из города, так как ей с семьей тоже грозит неизбежная голодная смерть. Муж ее в армии и делится с нею кусочками хлеба и ложками каши.

               Пешком мы идем в Смольный. Нас проводят в приемную тов. М-ва и просят подождать. В публике десятка полтора людей, пришедших сюда по одному с нашим делу.

               В приемной тепло и светло. Пишущие барышни в кудряшках заняты своими бумагами. Они, эти барышни, свежи и даже румяны, щебечут между собою о своих Смольных делах. Они, видимо, не чувствуют тягот блокадной зимы. Впрочем, им по штату положена солидность и то, что принято называть «комильфо» - хорошим тоном.

               Мы ждем недолго, ровно столько, чтобы почувствовать удовольствие от нормальной комнатной температуры; нас, всех ожидающих, просят войти в кабинет тов. М-ва.

               За большим письменным столом сидит человек в полувоенной форме. Он почти молод, в меру солиден, в меру суров. На спинке стула тов. М-ва в боевой готовности висит солидный маузер в деревянной кобуре. На стенах портреты вождей; около стен бюсты и стулья, мягкие, кожаные, солидные.

 - Прошу,- говорит тов. М-в, указывая на стулья.

Наша толпа рассаживается.

 - Я вас пригласил, товарищи, по важному делу, касающемуся целого города, по делу эвакуации населения,- начал тов. М-в, сложив перед собою руки на столе. – Мне необходимо несколько человек для работы на Жихаревском эвакопункте.

И тов. М-в коротко, но достаточно подробно сообщил нам о будущей работе и о задачах.

 - От вас я жду,- закончил он,- не бездушного, формального исполнения обязанностей, а теплоты душевной, товарищеской заботы о голодных и больных людях, которых мы отсюда будем направлять к вам для следования вглубь страны.

               Он помолчал и совсем просто, как человек, знающий не только официальную сторону жизни, но и ее скрытые пружины, добавил:

 - Я вижу, вы утомлены и истощены. Эта командировка вам будет не бесполезна и с личной точки зрения. В Жихарево вы подкормитесь: там всего достаточно. Кроме того, мы понимаем, что вам невозможно оставить ваши семьи здесь, может быть умирать. Поэтому мы с первым же эшелоном, уходящим на Борисову Гриву, эвакуируем ваших близких.

               Тов. М-в взял список и начал называть каждого по фамилиям, спрашивать, хочет ли вызванный ехать, какую работу предпочитает, кого он хочет эвакуировать.

               Мне досталась обязанность коменданта барака для эвакуируемых, Еремеевой – помощника коменданта.

               Аудиенция окончена. Тов. М-в встает, желает счастливого пути и успеха в работе. Мы выходим из кабинета, даем о себе необходимые сведения и получаем визы на выезд.

Спасаясь от голода

               …Отъезд назначен на 11 февраля. Я спешу домой обрадовать Нину и Женьку. Он немедленно начинает собирать вещи и радоваться: Алма-Ата становится реальной.

               Ночь на 11 февраля мы с сыном провели в квартире Еремеевой, куда перенесли необходимые мне вещи, а утром пошли втроем на Знаменскую улицу, откуда отправлялись машины с командированными.

                Грузовик прибыл. Женька подал мне чемоданы, я вручил ему оставшиеся карточки на хлеб, надеясь, что на большой земле с хлебом устроюсь; мы подали друг другу руки через борт машины, и расстались.

«Яз» (грузовик производства Ярославского завода) двинулся через Ленинград к «дороге жизни».

               По сторонам мелькали заснеженные громады промерзших домов. Над ними ни клуба дыма, ни струйки пара: людям нечем топить. Пешеходы почти не встречаются, дорога наезжена и гладка. Вот мы уже за городом. Навстречу плывут кусты, холмы, грузовики, идущие в Ленинград…

               Еремеевой повезло: она сидит в кабинке, пользуется относительными удобствами, ей тепло от мотора. Мы, остальные командированные, среди которых пятеро учеников ремесленного училища и несколько  женщин с городского эвакопункта, сидим в ящике. Тут же с нами какой-то дядька, очевидно, по блату влезший в машину после проверки документов, так как он выразительно смотрел на шофера и по его выразительному кивку полез в ящик в момент отхода.

               Пока тепло. На мне валенки, выменянные на часы; женщины  - в ватных полусапожках, ремесленники в ботинках.

               Машина ускоряет ход. Через час езды пронзительный ветер заставляет нас забраться под большой промерзший брезент, потом мы начинаем прижиматься друг к другу, образуя клубок трясущихся тел; потом ремесленники в ботинках начинают стонать, особенно один из них, который беспрерывно тянул: «холодно… холодно…»

               Я засунул ноги этого несчастного под свое пальто, но это ему мало помогло. Ветер дерзко задирал брезент, и тогда мы мельком видели бесконечное белое снежное поле и свинцовое небо, низко висевшее над дорогой.

               Вдруг наша машина  остановилась. Кто-то из нас откинул брезент и посмотрел на дорогу.

               В сторонке лежал человек. Его лицо уже полузасыпано снегом. Руки засунуты в рукава. Рядом с ним маленький узелок и парусиновый рюкзак. Шофер наклонился к человеку и потрогал пульс.

 - Не дошел, бедняга,- сказал он, выпрямляясь. – Их тут много вдоль дороги лежит.

 - Кто же они? – спросила Еремеева.

 - Такие же, как вы да я.- ответил шофер. – Ушел от голода, пришел к смерти.

Он снова влез  в кабинку, и через стенку мы услышали фразу, сказанную Еремеевой:

 - Их подбирают и складываю кучей. Там, впереди, встретим.

Машина тронулась. Мы снова накрылись брезентом.

               Много часов прошло в каком-то оцепенении, пока нас привезли в Борисову Гриву. Здесь передышка и заправка машины.

               На станции  устроено какое-то подобие постоялого двора или чайной. Это подобие – не то дом, не то сарай. Посреди него неуклюжий первобытный очаг, извергающий клубы дыма не в трубу, а под потолок. Труба не действует, но дым в помещении не задерживается и легко выдувается ветром через дыры в стенах. На очаге теснятся чайники. Два-три выплескивают воду из носиков – они уже закипают – и мешают закипеть остальным.

 - Чьи чайники? – орет толстая «здешняя» женщина со слезящимися глазами. – Чего не смотрите? Я буду выбрасывать их.

Очевидно, женщина – или начальство в сарае или близка к начальству.

В сарае полно людей. Здесь едят, пьют, спят, продают, покупают, советуют, пугают. Добиться толку немыслимо.

               Мы, потолкавшись минут пять, решили вернуться к нашим беззащитным вещам, правильно рассчитав, что вещи могут украсть, а машина уйти, так как шофер был нимало не озабочен своим живым грузом.

               Заправка машины окончилась, и шофер, для проформы сказав:

 - Все там? – тронул, не получив ответа.

В самом деле, откуда мы могли знать, все или не все тридцать человек сидят под брезентом.          Через километр – два («на глазок», так сказал наш шофер) мы въехали на ледовую трассу -  дорогу жизни города Ленинграда.

Лед и ветер

               «Дорога жизни» - это путь через Ладожское озеро для автомашин, доставляющих городу продовольствие и боеприпасы. Прежде всего, на трассе поражает неприятное ощущение странной непрочности; в самом деле: под нами многометровая глубина, отделенная коркой льда от колес машины; над нами серое небо; около – бескрайность. Право, на корабле чувствуешь себя прочнее, чем на льду!

               Затем нас встретил резкий Ладожский ветер, который забирался во все отдушины под брезентом и снова заставил стонать ремесленников. Ветер буквально издевался над нашим желанием отогреться. Одна девушка закричала шоферу:

 - Остановите, я побегу сзади. Замерзаю!

Шофер ответил:

 - Терпите. Выходить нельзя: замерзните.

И он, не то, пугая, не то, говоря правду, рассказал Антонине Николаевне, что недавно на озере замерзла группа студентов, пешком пробиравшаяся через озеро.

               Неподалеку от нас проносятся машины с грузом для Ленинграда. Оказывается, здесь, по трассе, непрерывно идет бескровная борьба за жизнь ленинградцев. «По этой дороге ежесуточно под самым носом у противника в Ленинград доставлялось 7-8 тысяч тонн продовольствия и боеприпасов, а из Ленинграда ежесуточно эвакуировалось 5-6 тысяч человек населения и большое количество заводского оборудования» (П.С. Попков, речь на V сессии Верховного совета РСФСР в 1944 г)

Такова роль этой изумительной трассы!

Фото: интернет-источники, а также инфографика ЛенТВ24